October 2nd, 2013

Дореволюционная антропология = советская национальная политика?

Оригинал взят у ugunskrusts83 в Дореволюционная антропология = советская национальная политика?



Сталкиваясь с мультикультурализмом в повседневной жизни, мы скорее стараемся минимизировать ущерб от соприкосновения с его «плодами» (будь то таджикский гастарбайтер или новый стандарт учебника истории для юных граждан Красной Орды), чем вникнуть в его истоки. Генезис российского мультикультурализма относят то к началу 1990-х (переход к рыночной экономике), то к большевистскому интернационализму, однако внятное генеалогическое древо политики всесмешения не нарисовано до сих пор. Второй вариант почти соответствует истине, но и он не даёт окончательного ответа на вопрос «где искать истоки современной национальной политики РФ?». Дело в том, что в своих экспериментах над национально-расовым телом русского народа коммунистические вурдалаками воспользовались уже готовым арсеналом хирургических инструментов. И по-настоящему способен шокировать тот факт, что этот арсенал, как и богатые теоретические разработки, достались советскому тоталитарному Молоху от… русской имперской антропологии. Вернее, её либерального направления, занявшего главенствующие позиции в научной среде конца XIX – начала XX вв.

Первый сев зёрен мультикультуры на благодатную почву русского общества состоялся задолго до взрыва 1917 г. Исключительная роль в становлении дискурса о пользе метисации для великорусов принадлежит казанскому, и на протяжении многих лет петербургскому историку Афанасию Щапову (1830-1876), известному своими радикальными взглядами. Трудно судить, сказалось ли смешанное происхождение самого Афанасия Прокопьевича (мать Щапова была буряткой) на его этнографических и исторических изысках, но то, что эти изыски оставили неизгладимый отпечаток на мировоззрении всей русской левой радикальщины – несомненно. Энтузиазм Щапова в пересмотре научной историографии середины 1860-х гг. представлял собой нечто большее, чем просто попытку привнести элементы этнографии в историю. Начатый Щаповым проект по изучению климата и географии очень быстро распространился на историю и антропологию. Именно он придумал «типичную» русскую душу, чья «притупленность нервной восприимчивости» стала главной причиной отсталости России. Щапов, как и многие другие его современники, ошибочно понимал естественный отбор как процесс, который может совершаться коллективно и по отдельности в каждом племени, а не только среди статистической популяции меняющихся индивидов в дарвиновском смысле. Выводы, которые Дарвин сделал из наблюдений за внутренним скрещиванием голубей, собак и лошадей, Щапов напрямую экстраполировал на смешение между собой русских и сибирских племён, чему посвятил достаточно много места в своих работах. Адаптировав более широкую идею скрещивания и метисации, Щапов сделал вывод, что в ряде случаев областная разновидность великорусского народа уже оформилась, и сибирская разновидность сильнее отличалась от своих предков, чем разновидности малорусов, белорусов и великорусов после их слияния с финнами и индогерманскими племенами. Все эти смешения племён должны были переходить по общим психологическим законам наследования.

Связывая свойства «славяно-русской расы» с её психологическими особенностями, Щапов видел стабильность расы в сохранении этих особенностей, невзирая на утрату физиологических признаков русскости. Отсюда и неверное представление (разделяемое и поныне) о способности русских вступать в межрасовые браки без ущерба для своей расовой природы, покоящейся исключительно на духовно-душевных, но не на телесных маркерах. Русский народ по Щапову продолжает существовать благодаря «метаморфозам видоизменения и претворения инородческой породы в русскую национальность». Если недовольный французский дворянин Жозеф Артюр де Гобино связал «упадок цивилизации с последовательной потерей чистоты борющихся рас», то оптимизм Щапова по поводу смешения русских племён с инородцами представлял тому очевидный контраст. Как ни парадоксально, но дискурс Щапова мог использоваться как левыми радикалами, видевшими в смешении великорусов с «туземцами» пролог к «свободе, равенству и братству», так и имперской бюрократией, которая надеялась на позитивный эффект метисации в деле «русификации» азиатских племён (не подозревая, что «тихим сапом» идёт процесс «азиатизации» русских). Некоторые медики, учившиеся или преподававшие в Казани, вторили похвальному слову Щапова о пользе сибирских смешений, ибо «та помесь не могла не отозваться на русских самым благотворным образом, с точки зрения антропологической» (sic!).

Восходящая звезда русской антропологии Дмитрий Анучин вторил Щапову, объясняя успехи русской народности в Сибири:

«Множество инородцев, принимая русскую веру и русский образ жизни, мало-по-малому забывают свой родной язык и, вступая в брачные союзы с русскими, принимают и русскую физиономию, хотя и удерживают в то же время некоторые черты своего первоначального типа. Но явление такого рода не есть потеря русскими своей народности, а напротив, составляют торжество русской расы над нашими инородческими племенами».

Сами того не подозревая, русские антропологи, под знаменем оправдания русской этнической экспансии, методично проталкивали мысль о пользе расового смешения в качестве скрепки имперского государства. Ссылаясь на «мощь» русской породы, они приковывали всё внимание к привитию азиатам русской психологии, оставляя в стороне непоправимый ущерб физическому облику метисированных особей, отказываясь понимать, что духовно-душевный склад изменяется вместе с порчей крови. Дискурс, разработанный либералами и народниками и взятый на вооружение имперской администрацией, apriori не мог привести ни к чему хорошему.

Вместо того чтобы исследовать на предмет русофобии сочинения западных авторов, неплохо бы заглянуть в труды, на которых зиждилась официальная концепция русской истории в имперский период. Знаменитый историк Василий Ключевский восхищался учением Щапова и положил его наработки в фундамент своего «Курса истории России». И как раз у Ключевского представление о русских как о «попурри» из различных рас проявилось с наибольшей отчётливостью. Антропологический инструментарий был прочно усвоен маститым историком, «физиономия», «тип» и «смесь» – всё это играло свою роль в формировании «племенного характера великороссов». Открытым текстом заявляя, что «племенная смесь – первый фактор в образовании великоросского племени», Ключевский действовал в поле либеральной антропологической традиции, а его происхождение из мордвы служит наглядным довеском к его убеждениям. Другой горячий поборник либерального просветительства, двоюродный брат бездарного Н.Г. Чернышевского, этнограф Александр Пыпин сформулировал тезис, который в дальнейшем будет эксплуатироваться как слева, так и справа: «русский человек в своей способности “ужиться со всякою народностью”, как известно, совсем не похож на немца, англичанина или француза». К концу XIX в. предпринимаются первые, пока неудачные, попытки сделать гибридизацию частью правительственной политики. Вслед за переписью населения 1897 г. статистик Серафим Керопович Патканов, например, призывал правительство систематически отслеживать «смешанные расы», имея в виду более глобальные цели улучшения населения.

Задачу перевода либерально-антропологических программ на язык широкой общественности взял на себя вождь кадетов Павел Милюков, – признанный мастер радикализации, «гений бестактности» (иными словами, – политический хам под стать Ленину) и, наверно, самая неприятная персона русской истории первой половины XX века. Не испытывая угрызений совести по поводу «затирания» неугодных ему учёных, в частности консерватора Владимира Герье (как наиболее влиятельная фигура 1890-х гг. Милюков позволил себе полностью маргинализировать Герье в историографии), будущий советский патриот и антантолюбивый враг русской националистической эмиграции живо отстаивал позицию левых антропологов в думских дебатах. Размышления Милюкова не отмечены авторской оригинальностью, по сути, они просто продолжение идей Д. Анучина, подчеркивавшего смешанную расовую природу современных национальностей, и особенно великорусов. Тем не менее, в откровенности Павлу Николаевичу не занимать. Следующий его пассаж говорит сам за себя:

«Прежде всего, надо считать безвозвратно прошедшим то время, когда можно было искать неизменной основы национальности в естественно-историческом понятии расы. Не говоря уже о том, что, в строгом смысле, рас вовсе нет, так как чистую расу можно в настоящее время встретить лишь там, где есть искусственный подбор; а на свободе, в природе, мы встречаем лишь смешанные расы, причем начало такого смешения рас приходится к самым первым временам существования человечества».

Союз политических радикалов с радикалами научными не дал практических результатов. Право совершить полномасштабную «селекцию» метисов на громадной территории бывшей России было предоставлено большевикам. Хотя класс скорее, чем этничность, превратился в главную категорию советской пропаганды, имперская метисированность по прежнему будет восприниматься как расовая добродетель, представляющее лучшее в населении СССР. В чертёжных схемах коммунистического концлагеря биологическая компонента фигурировала с самого начала, теперь как элемент сухой статистики «внеклассового общества». В журнале «Красная новь» за 1921 г. писалось: «При организованном хозяйстве во внеклассовом обществе обмен, как и производство, явится результатом колоссальных точнейших расчетов производительных сил человечества, климатических, почвенных, расовых и других условий и факторов производства на всем земном шаре». В свете преемственности советской этнографии от дореволюционной либеральной, факт превращения Русского антропологического общества в структуру государственной Военно-медицинской академии ничем особо не примечателен. Гораздо примечательней издание В. Авдеевым двухтомника «Русская расовая теория до 1917 года», явно с целью придать современному русскому национализму «хорошую родословную». В редакционной статье делаются недвусмысленные намёки на параллели между трудами дореволюционных антропологов и «расовым просветительством» самого Авдеева. К сожалению, вектор в котором двигались означенные антропологи весьма трудно согласовать с проповедью расовой чистоты, звучащей из уст уважаемого составителя двухтомника. Комичность ситуации в том, что имперскую «расовую теорию», отравленную либеральным эгалитаризмом, легче положить в основание азиопско-чекистской фортеции, чем привязать к русскому национализму. Но в нашем положении надо опасаться не отсутствия солидных «авторитетов», а усыхания творческой мысли. Раз в фашистской Италии смогли разработать собственное расовое мировоззрение, противостоящее нацистскому биологизаторству и оперирующее такими понятиями как «раса духа», «раса души» и «раса тела», то ничто не препятствует созданию самобытной русской расологии, желательно, правда, без чрезмерных уклонов в нашу богатую и путанную религиозную философию. А так как сегодня подлинный русский народ расценивает себя «малым народом» в окружении нео-советских морлоков и идущих за ними по пятам «завозных» хищников, внятная система расовых ориентиров ему потребуется как никогда. На фоне заката официальной этнографии, интересующейся обычаями перуанских индейцев гораздо сильнее, чем нищетой русской провинции, нон-конформистская «наука о человеке» имеет все шансы на резкий взлёт.

UPD: На днях в сети появилась редчайшая аудиозапись думской речи Милюкова. Противным голосочком рассуждает в духе путинского агитпропа (а что, наряду с другими либерально-советофильскими «шибздиками» вроде Керенского, Авксентьева, Деникина и Лебедева он может считаться предтечей «суверенной демократии»). Прослушивание только укрепляет в отвращении к оратору.