Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Неродная Византия

Оригинал взят у ugunskrusts83 в Неродная Византия




Я сейчас скажу, наверно, страшную для моих читателей вещь: не люблю я Византии. Для выражения своей нелюбви я, однако, не стану, подобно Юлии Латыниной, тиражировать давно развенчанные антивизантийские мифы. Да, я знаю про культуртрегерскую роль Константинополя относительно Руси (и не только Руси), про вершины византийского богословия и искусства, поэтому не стоит лишний раз ссылаться на славянофилов или Успенского, чтобы устыдить меня. Просто «империя ромеев» мне не нравится, вот и всё. Не лежит душа к ней. Мне глубоко чужда «плоская» (в прямом и переносном смысле) византийская иконопись, зато близка европейская готика с её стремлением в бесконечное. И это вовсе не повод для разговора о моей «бездуховности». Просто так сложилось, что именно готическое (и в целом западноевропейское) искусство, а не византийское вызывает к жизни лучшие порывы моей души. Любуясь на своды реймсских и кёльнских соборов, на гравюры в тевтонских хрониках я осознаю, что обязан Богу всем и должен бороться за Его дело. Ничего подобного я не ощущаю при ознакомлении с наследием Византии. Да, как и при с знакомстве с ацтекскими или инкскими руинами есть уважение, даже пиетет, но чувства родственности – никакого. Страшный недостаток всего этого арабо-сирийского (т.е. византийского по Шпенглеру) искусства в том, что оно не способно призвать на подвиг. В нём, пожалуй, нет даже категории «героического» (достаточно напомнить, что Европа знает сотни рыцарских романов, а Византия одного только «Дигениса Акрита»). Есть какой-то «мессианизм», сулящий спасение в вакууме, но бездарный и уродливый на практике (от бердяевского «христианства серпа и молота» до ИГИЛа и путинского «русского мира»). Я бы назвал это «мессианизмом неприспособленности к жизни» и противопоставил его готическо-европейскому «героизму ежедневного благородства». Не в этой ли оторванности от «культуры благородства» разгадка страшного безмолвия Россия с 1917 года? Ведь только малочисленные русские европейцы нашли в себе силы бросить сознательный вызов сатанинской секте большевиков. Многие просто нацепили на марксистского монстра византийскую фофудью и принялись поклоняться ему с прежним, весьма комическим «благочестием» (уж извините, но меня, «фаустовского» человека, арабо-византийское благочестие почему-то смешит).

Если я попытаюсь представить себе идеальную Цитадель, нуждающуюся в нашей защите от антихриста, то это будет страна, над которой возвышаются шпили готических соборов, а не «золотые купола».

Мой Михаил Архангел закован в западноевропейские латы, а не закутан в византийскую тунику. Мой русский двуглавый орёл – это гордая птица с герба Священной Римской Империи, а не россиянская курица. Моя Православная Церковь – та, которая в 1941 году благословила на бой с сатаной «готских варваров», а не молилась за рябого грузинского семинариста.

Я хочу, чтобы национальная Русь перестраивалась на западноевропейский, готический лад. В эстетике, в политике, в философии, во всём. Найти в глубинах своей души «Божью искру» немецкого мистика Майстера Экхарта – единственная альтернатива копанию в евразийско-сергианском навозе.

Значит ли всё вышесказанное какую-либо враждебность к Православию? Кто-то будет удивлён, но нет, нисколько. Моё Православие тоже готическое, оно поистине Европейское Православие. Подобно тому, как духовник армии Колчака, отец-основатель Катакомбной Церкви Андрей Ухтомский сказал как-то относительно включения духовенства в административный аппарат белой Сибири «Я против попов» (и был абсолютно прав: воспитанное на конформизме предреволюционное духовенство ничего не могло дать Белому движению, рыцарскому от начала и до конца), так и мне хочется произнести «Я против византийщины в Православии». Не против греческого богословия, не против догматов (хотя никогда не понимал слепого поклонения им), но против византийской вектора, который, объективно, изжил себя. Речь не о католических или протестантских инъекциях в православный организм, а о переосмыслении «готического» стержня европейской культуры как «истинно-православного» (напротив, в римо-католицизме можно, при желании, найти много «восточного», что и доказал Розенберг в «Мифе XX века»; протестантская же этика традиционно уязвима с «иудейско-торгашеской» стороны). Мне не ведомо, насколько такой взгляд является моим «индивидуальным православием» и насколько он разделяется другими поборниками рехристианизации России. Но нужные слова – Европейское, Готическое Православие – озвучены. Уверен, что не напрасно.


ДЬЯВОЛ ЗДЕСЬ!

Оригинал взят у iosif_volotsky в ДЬЯВОЛ ЗДЕСЬ!
29.26 КБ

ДЬЯВОЛ ЗДЕСЬ!


В начале ХХ столетия англичане были носителями цивилизации и прогресса, но прогрессивное человечество сочувствовало бурам. Возникла даже значительная романтическая бурофильская литература про англо-бурскую войну.
Collapse )

Антология героизма и метафизика войны.Всем пацифистам посвящается.

Оригинал взят у sadekow в Антология героизма и метафизика войны.Всем пацифистам посвящается.
Это подборка мыслей Юлиуса Эволы о смысле человеческой жизни,смерти,войны,и главное героизма,которого так мало в наше время.Всю жизнь я восхищался проявлением человеческой самоотверженности,и считаю,что нет ничего возвышенней и прекрасней.

В нашем прогнившем от эгоизма и бездуховности мире,в наше потребительское время,героизм считается безумием,а война кошмаром. Но это только из-за того,что война и самопожертвование в наше время лишены духовной основы,и Юлиус Эвола это доказывает.

Современности посвящается.


Юлиус Эвола "МЕТАФИЗИКА ВОЙНЫ"


"Базовым принципом, лежащим в основе всяко-
го оправдания войны с точки зрения человеческой
личности, является героизм. Война предоставляет
человеку возможность пробудить героя, спящего
внутри него. Война взрывает рутину комфортабель
ной жизни и при помощи суровых испытаний пред-
лагает преображающее знание жизни, жизни со смер-
тью.
Момент, в который индивид становится героем,
даже если это последний момент его земной жизни,
своим значением бесконечно перевешивает затянув-
шееся существование, проводимое в монотонном
потреблении среди серости городов. С духовной точ-
ки зрения такая возможность компенсирует все те не-
гативные и разрушительные аспекты войны, которые
однобоко и тенденциозно подчёркиваются пацифи-
стским материализмом.
Война позволяет человеку
осознать относительность человеческой жизни, и,
следовательно, познать закон «большего–чем–
жизнь», и поэтому война всегда имеет антиматериа-
листический, духовный смысл.

Война меняет своё лицо
в зависимости от того, под знаком какой касты она
ведётся. В то время как в периоде господства пер-
вой касты основанием для войны служат духовные
мотивы, а её смысл ясно осознаётся как путь к
сверхъестественным свершениям и достижению
бессмертия героем (что является мотивацией «свя-
щенной войны»), то в периоде правления воинской
аристократии война ведётся ради славы и власти
определённого властителя, которому демонстриру-
ют свою верность, связанную с удовольствием сра-
жаться ради самого сражения.
С переходом власти в
руки буржуазии происходят глубокие изменения: в
этой точке воплощается и распространяется в мас-
сы понятие нации, формируется антиаристократи-
ческая и натуралистическая концепция родины, и
воина сменяет солдат–гражданин, который сража-
ется просто ради защиты или завоевания земли; вой-
ны, тем не менее, вызываются скрытым стремлени-
ем к превосходству либо тенденциями экономичес-
кого и промышленного порядка.
Наконец, после-
дняя стадия, когда руководящая роль оказывается в
руках рабов, уже смогла воплотить — в большевиз-
ме — иное значение войны, находящее своё выра-
жение в следующих типичных словах Ленина: «Вой-
на между нациями — это детская забава, заботой ко-
торой является лишь выживание среднего класса, не
волнующее нас. Настоящая война, наша война — это
мировая революция ради уничтожения буржуазии
и триумфа пролетариата».
С учетом всего этого становится очевидно, что
понятие «герой» — это общий знаменатель для очень
широкого спектра понятий и значений. Готовность
умереть, принеся свою жизнь в жертву, может быть
единственной предпосылкой с технической и кол-
лективистской точки зрения, а также и с точки зре-
ния того, что ныне принято именовать (весьма гру-
бо) «пушечным мясом».
Но также очевидно и то, что
с этой точки зрения война не может представлять
никакой реальной духовной ценности для индиви-
да до тех пор, пока последний является «мясом», а
не личностью — как в римской точке зрения.
Эта
последняя точка зрения является единственно воз-
можной при условии, что существует двойное отно-
шение средств к целям — когда, с одной стороны,
индивид предстаёт как средство по отношению к
войне, к достижению материальных целей, и в то же
время война по отношению к индивиду предстаёт
как возможность или путь к завершению его духов-
ного пути, возможному через опыт героизма. Тогда
возникает синтез, энергия и вместе с ней предель-
ная эффективность.


Представление о Валхалле, престоле бо-
жественного бессмертия, уготованного «свобод-
ному» божественному роду и героям, павшим на
полях сражений («Валхалла» означает буквально
«из дворца избранных»). Повелитель этого сим-
волического престола — Один или Вотан — опии-
сан в «Саге об Инглингах» как показавший героям
через символическое самопожертвование на ми-
ровом древе путь к единению с божественным,
дорогу туда, где живут вечно, будто на сверкаю-
щем горном пике поверх облаков.
Согласно этой
традиции, никакая жертва или форма служения не
ценится так высоко высшим Богом и не является
столь богатой сверхъестественными дарами, как
та, что приносит воин, сражающийся и погибаю-
щий на поле битвы. Но это ещё не всё.
Духи пав-
ших героев пополнят фалангу тех, кто на стороне
«небесных героев» идёт в битву Рагнарёк,
то есть«сумерек богов», которая, согласно этому учению,
а также согласно эллинам (Гесиод), угрожает миру
с незапамятных времён.
Мы увидим, что этот мотив появляется снова в
различных формах в средневековых легендах о «пос-
ледней битве», в которой будет сражаться бессмерт-
ный император.

Многие могут быть поражены, услышав,
что хорошо известные валькирии, выбирающие души
бойцов, которым суждена Валхалла, на самом деле
лишь трансцендентная персонификация частей са-
мих воинов — частей, называемых ирано–персидс-
кой традицией фраваши. Они также представляются
женщинами света или грозовыми девами битвы, яв-
ляясь в большей или меньшей степени персонифи-
кацией сверхъестественных сил, с помощью которых
человеческие сущности воинов, «верных Богу Света»,
смогут пройти преобразование и вызвать потрясаю-
щие и кровавые победы.
Иранская традиция распо-
лагает также символической концепцией божествен-
ной фигуры — Митры, описываемого как «воин, что
никогда не спит», который, во главе своих верных
фраваши, сражается с прислужниками тёмного бога
до тех пор, пока не придёт Саошиант — владыка гря-
дущего царства «триумфального» мира.
Эти фрагменты древней индоевропейской тра-
диции, в которой повторяются мотивы войны как
сакрального действа, и героя, который на самом деле
не умирает, а становится частью мистического воин-
ства в космической битве, имели ощутимый эффект
на определённые элементы христианства — по край-
ней мере, того христианства, которое смогло всерьёз
воспринять девиз vita est militia super terram, и при-
знать спасение не только в осуждении гордыни, в
любви к ближнему, надежде и прочем, но и в герои-
ческом элементе, в нашем случае — «Царствие Небес-
ное может быть взято штурмом». Именно это сход-
ство мотивов дало рождение духовной концепции
«Великой войны», присущей средневековью.


Христианство и все
связанные с ним императивы религиозной войны про-
тив «неверных» и освобождения «Храма» и «Святой
Земли» были просто средством, позволившим герои-
ческому духу воплотиться, утвердить и реализовать
себя в своего рода аскезе — не созерцательной, но не
менее богатой духовными плодами.
Многие рыцари,
отдававшие свои силы и жизни «священной войне»,
имели лишь туманное представление и самые общие
знания той доктрины, за которую они сражались.
Тем не менее, культурный контекст крестовых
походов изобиловал элементами, выдающими их
высший, духовный, символический смысл. Трансцен-
дентальные мифы в душе западного рыцарства под-
нялись из глубин подсознания: завоевание «Святой
Земли», расположенной «за морем», имело куда бо-
лее тесные, чем многие могли бы вообразить, связи с
древним преданием, согласно которому «на далёком
востоке, где встаёт солнце, лежит священный город,
где не бывает смерти, а герои, которым посчастли-
вилось добраться туда, наслаждаются небесным спо-
койствием и вечной жизнью».

Более того, борьба против ислама с самого на@
чала по своей природе имела смысл аскетического
испытания. Знаменитый историк крестовых походов
Куглер писал: «Это была не борьба за земные коро@
левства, а борьба за Царствие Небесное: крестовые
походы были делом не людей, но Бога — поэтому о
них нельзя судить с тех же позиций, что и о других
событиях человеческой истории».
Священную войну, по словам автора старинной
хроники, нужно сравнивать с «омовением в пламени
чистилища, но ещё перед смертью». Погибшие в кре-
стовых походах символически описывались Папами
и проповедниками как «золото, трижды проверенное
и семь раз очищенное пламенем». Они прошли очи-
стительное испытание такой силы, что перед ними
открылся путь к всевышнему Господу.

«Никогда не забывайте этого прорицания», —
писал св. Бернар( Св. Бернар из Клерво (1090–1153) — французский аббат, имевший
исключительное влияние на организацию второго крестового похо-
да.), — «живыми или мёртвыми, мы
принадлежим Господу. Славен ты, если не покидаешь
битвы иначе, как увенчанным лавром. Но даже ещё
более славно обрести в сражении венец бессмертия
[…] О, счастливое чувство, когда смерти не боятся, а
нетерпеливо ожидают и принимают с безмятежным
сердцем!». Крестоносцу обещалось достижение абсо-
лютной славы — на провансальском диалекте glorie
asolue — и «покоя в раю» — conquerre lit en paradis —
то есть достижение сверхжизни, сверхъестественно-
го состояния бытия, чего–то за пределами религиоз-
ного представления.
В этой связи Иерусалим — вож-
делённая цель завоевания — выступает в двух ипос-
тасях: как город земной и как символический, небес-
ный, неосязаемый град, а крестовый поход обретает
внутреннюю ценность, независимую от внешних
форм, оснований и видимых мотивов.

Кроме того, больше всего людей в крестоносные
армии поставили рыцарские ордена — такие, как хра-
мовники (тамплиеры) и иоанниты, состоявшие из
мужчин, которые, подобно монахам или христианс-
ким аскетам, научились презирать мирскую суету. Ус-
тавшие от жизни воины, всё видевшие и всё испытав-
шие, уходили в такие ордена, тем самым готовя себя к
абсолютному действию, свободному от интересов
обыденной, смертной жизни, а также от жизни поли-
тической, в узком значении слова «политика». Папа
Урбан VIII2 обращался к рыцарству как к наднацио-
нальному сообществу тех, кто «готов броситься в вой-
ну, где бы она ни вспыхнула, принеся в неё страх пе-
ред своим оружием в защиту чести и правосудия». Они
должны откликаться на призыв к «священной войне»
охотнее всех, поскольку её награда — это не земные
владения, относительные и недолговечные, а «небес-
ный удел», согласно одному из писателей тех времён.



Более того, развитие крестовых походов, силь-
но связанное с общей идеологией эпохи, вело к очи-
щению и осознанию истинного духа кампании. Пер-
воначальное представление о войне за «истинную
веру» подразумевало непременную победу, и первые
военные неудачи армий крестоносцев стали источ-
ником растерянности и смятения; но в конечном ито-
ге, однако, они послужили выявлению высшего ас-
пекта «священной войны».
Несчастья крестового по-
хода сравнивались римским духовенством с добро-
детельными неудачами, которые даруют награду
лишь в иной жизни. Но, избрав такой подход, они уже
стали близки к признанию чего–то высшего по от-
ношению и к победе и к поражению; к пониманию
наибольшей важности такого аспекта героических
действий, который независим от любых видимых и
материальных последствий, почти как жертва, кото-
рая через мужественное заклание всех человеческих
элементов ведёт к бессмертной «вечной славе».

Можно видеть, что таким образом участники тех
событий приближались к сверхтрадиционному пла-
ну, если понимать слово «традиция» в наиболее стро-
гом, историческом и религиозном смысле. Опреде-
лённая религиозная вера, непосредственные цели,
дух антагонизма стали только лишь средствами, не-
важными самими по себе, всего лишь топливом по
своей природе, используемым для единственной
цели — поддержания огня.
Единственное, однако, что
оставалось в фокусе — это сакральная ценность вой-
ны. И здесь становится возможным понимание того,
что по ту сторону линии фронта война наделялась
тем же традиционным смыслом.
В этом смысле, вопреки всему, крестовые похо-
ды способствовали культурному обогащению и вза-
имному обмену между гибеллинским Западом и араб-
ским Востоком (который сам по себе являлся цент-
ром более древних элементов традиции); этот обмен
имел куда большее значение, чем признают до сих
пор большинство историков. Когда рыцари–кресто-
носцы столкнулись с рыцарями арабских орденов,
бывших почти что их отражением, включая сходства
в этике, обычаях, и порой даже в символах, тогда «свя-
щенная война», противопоставившая две цивилиза-
ции во имя их религий, привела в то же время к их
встрече — то есть, к осознанию того, что вопреки
разной основе, обусловленной двумя различными
верами, в конечном итоге они одинаково придали
войне общую независимую духовную ценность.

Однако сейчас мы хотели бы обратить внимание
на следующее обстоятельство. Те, кто воспринимает
крестовые походы с негодованием, как один из са-
мых безумных эпизодов «тёмного» средневековья, не
имеют ни малейшего подозрения, что то, что они на-
зывают «религиозным фанатизмом», было видимым
признаком присутствия и действенности духовнос-
ти и решительности — тех качеств, отсутствие кото-
рых как раз более характерно для настоящего вар-
варства.
В действительности человек крестовых
походов был в состоянии восстать, сражаться и
погибнуть ради того, что по своей сущности было
надполитическим и надчеловеческим, и посвятить
свою жизнь не частному, а универсальному, вселенс-
кому. Это остаётся ценностью, нерушимой отправной
точкой наших суждений.
Само собой, это не значит, что трансценденталь-
ный мотив может побудить воина стать безразличным,
заставив забыть о долге перед своим народом и оте-
чеством. Вовсе нет — мы говорим о том, что смыслы,
ради которых совершаются действия и приносятся
жертвы, несоизмеримы по своей природе, даже если
со стороны эти действия выглядят абсолютно одина-
ковыми.
Существует огромная разница между тем, кто
просто сражается в войне, и тем, кто в то же время всту-
пает в «священную войну», черпая в ней высший опыт,
одинаково желанный и желательный для духа.
Мы должны добавить, что хоть эта разница и яв-
ляется прежде всего внутренней, но, так как внутрен-
ние силы способны находить выражение во внешних
проявлениях, эффекты этих сил выражаются на
внешнем уровне следующим образом.

Во–первых, это «неукротимость» героического
импульса. Тот, кто получает духовный опыт героизма,
пронизан метафизическим напряжением, импульсом,
чья цель «бесконечна», и который, следовательно, бу-
дет вечно вести его вперёд — далеко за пределы воз-
можностей того, кто сражается из необходимости или
как наёмник, или же ведом естественным инстинктом
или некоторым внешним внушением.

Во–вторых, тот, кто сражается из соображений
«священной войны», выходит за пределы любой ча-
стности и существует в духовном климате, который
в любой момент может легко породить и вызвать
наднациональное единство действий.
Именно это
мы видим в крестовых походах, когда князья и гер-
цоги всех земель объединились в героической и свя-
щенной кампании, невзирая на частные утилитар-
ные интересы и политическую раздробленность,
впервые проявив великое европейское единство,
верное общей цивилизации и самому принципу
Священной Римской империи.


Малая война соответствует экзотерической вой-
не — кровавому сражению, ведущемуся материаль-
ным оружием против врага, против «варваров», про-
тив низшей расы во имя высшего закона, или же, на-
конец, если война оправдывается религиозными мо-
тивами, против «неверных». Не имеет значения, на-
сколько ужасающи и трагичны события, не имеет
значения, насколько огромны разрушения — мета-
физически такая война, тем не менее, остаётся «мА-
лой войной». «Великая» или «священная война» же,
напротив, имеет внутренний и нематериальный ха-
рактер — эта война ведётся против врага, «варвара»,
«неверного», которого каждый носит в себе, или ко-
торый восстаёт всякий раз, когда индивид пытается
подчинить всё своё бытие духовному закону.

Враг, проявляющийся в форме страстей, при-
страстности, влечений, инстинктов, слабостей и внут-
ренней трусости должен быть побеждён, его сопро-
тивление должно быть сломлено, он должен быть за-
кован в цепи и подчинен духовной личности.
Это
условие достижения внутреннего освобождения,
«триумфального мира», позволяющего личности об-
рести то, что выходит за пределы и жизни, и смерти.
Кто–то мог бы назвать это просто аскетизмом.
Великая, священная война — это такая аскеза, кото-
рая всегда была философской целью.
Было бы соблаз-
нительным добавить, что это путь тех, кто хочет сбе-
жать от мира и кто, используя оправдание внутрен-
него освобождения, превращается в паству пацифи-
стских трусов. Но дело обстоит совсем иначе. После
разделения этих двух войн происходит и их синтез.
Свойством героических традиций является именно
то, что они предписывают «малую войну», то есть
настоящую, кровавую войну, как инструмент к реа-
лизации «великой» или «священной войны», и в ко-
нечном итоге они становятся единым целым.

Таким образом, в исламе «священная война» —
джихад — и «путь Бога» являются взаимозаменяемы-
ми понятиями. Тот, кто воюет, находится на «пути
Бога». Такова хорошо известная поговорка, ярко ха-
рактеризующая эту традицию: «кровь героев ближе
Господу, чем чернила учёных и молитвы набожных».

Опять–таки, как в традициях, уже рассмотренных
нами, как в римской аскезе власти и в классической
mors triumphalis, действие принимает смысл внутрен-
него преодоления и приближения к жизни, не сме-
шанной более с тьмой, случайностью, неопределён-
ностью и смертью. В более конкретных терминах,
трудности, риск и испытания, свойственные событии-
ям, вызванным войной, приводят к обнаружению
внутреннего «врага», проявляющегося в форме ин-
стинкта самосохранения, трусости, жестокости, жа-
лости и слепого неистовства.
Эти препятствия необ-
ходимо преодолеть так же, как и победить внешнего
врага. Отсюда ясно, что решающим фактором стано-
вится внутренняя ориентация личности, непоколеби-
мое упорство в том, что является духовным в этой
двойной борьбе, в результате которой становится
невозможным непроизвольное превращение в дико-
го зверя, но, напротив, обретается возможность обуз-
дать глубочайшие силы, обретается такой взгляд на
них, при котором невозможно никакое им подчине-
ние, и человек всегда остаётся высшим властелином
самого себя, и именно благодаря этой независимос-
ти он способен противостоять любому ограничению.

В традиции, которую мы рассмотрим в следующей
статье, такая ситуация представлена наиболее харак-
терным символом: героя сопровождает бесстрастная
божественная сущность, которая не сражается, но
направляет героя и руководит им в сражении, бок о
бок с ним в одной боевой колеснице. Этот символ
является персонифицированным выражением двой-
ственности принципов, которые истинный герой
(всегда излучающий нечто священное) беспрестан-
но блюдёт в своей сущности.

Возвращаясь к исламской традиции, мы можем
найти в её основном тексте такие строки: «Пусть сра-
жаются во имя Аллаха те, которые покупают будущую
жизнь [ценой] жизни в этом мире. Тому, кто будет сра-
жаться во имя Аллаха и будет убит или победит, Мы
даруем великое вознаграждение» (IV, 74)


Метафизическая же подоплёка такова: «Сражай-
тесь на пути Аллаха с теми, кто сражается против вас»
(ІІ,190);
«Убивайте [неверующих], где бы вы их ни
встретили» (II,191); «Не проявляйте слабости [в бою]
и не просите мира» (XLVII, 35);
«Здешняя жизнь —
всего лишь игра и забава»(XLVII, 36); «А всякий, кто
скупится, скупится во вред себе» (XLVII, 38).

Последнее положение является явной параллелью
к тексту из Евангелия: «Ибо кто хочет душу свою сбе-
речь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради
Меня, тот сбережет её», что подтверждается последую-
щими высказываниями:
«О вы, которые уверовали! Что
с вами? Когда вас призывают: «Выступайте [на борьбу]
за дело Аллаха», — вы словно прирастаете к земле. Не-
ужели вы предпочитаете жизнь в этом мире жизни в
мире будущем? Ведь наслаждение жизнью в этом мире
по сравнению с будущим ничтожно» (IX, 38);
«Скажи:
«Неужели вы ожидаете, что нам выпадет что–либо иное
кроме одного из двух благ, пока мы дожидаемся, что
Аллах поразит вас наказанием от Себя или же посред-
ством наших десниц?»» (IX, 52).

Следующие выдержки также достойны внимания:
«Вам предписано сражаться с врагами ислама, а
это вам ненавистно. Но возможно и такое, что вам
ненавистно то, что для вас благо; что вам желанно то,
что для вас — зло. Аллах ведает [об этом], а вы не ве-
даете» (II, 216), а также:
«Когда была ниспослана сура,
[которая гласит]: «Веруйте в Аллаха и боритесь [во имя
Аллаха] вместе с Его Посланником», то зажиточные
из мунафиков стали просить тебя освободить их [от
участия в походе] и сказали: «Оставь нас, мы будем в
числе находящихся [в тылу]». Они довольны были тем,
что оказались в числе домоседов. На сердца их нало-
жена печать [неведения], и они [ничего] не разумеют.
Однако Посланник и те, которые уверовали вместе с
ним, боролись [во имя Аллаха], жертвуя своим иму-
ществом и рискуя жизнью. Им–то и уготованы блага,
они и есть преуспевшие. Аллах приготовил для них
сады, в которых текут ручьи. Они вечно пребудут там,
и это великая удача» (IX, 86—89).
Таким образом, здесь мы видим своего рода amor
Fati(любовь к судьбе),
загадочный способ интуитивного познания,
пробуждения и героического принятия собственной
судьбы во внутренней убеждённости в том, что когда
наличествует «правильное намерение», когда побеж-
дены леность и трусость, а вознесение над собствен-
ной жизнью и жизнями других, над счастьем и не-
удачами направляется чувством духовной судьбы и
жаждой абсолютного существования, тогда личность
даёт рождение силе, неспособной не достигнуть выс-
шей цели.
Тогда кризис трагической и героической
смерти становится незначительным случаем, кото-
рый в религиозном понимании может быть выражен
следующими словами: «[Аллах] никогда не даст сги-
нуть понапрасну деяниям тех, кто был убит [в сраже-
нии] во имя Его. Он поведёт их прямым путём, улуч-
шит их положение и введёт их в рай, о котором Он
им поведал [в Коране]» (XLVII, 4–6).

Как бы замыкая круг, читатель вернулся теперь к
тем же идеям, что были рассмотрены в предыдущих
статьях, касающихся классической и средневеково–
нордической традиции, то есть идее бессмертия, пре-
дусмотренного для привилегированных героев, ко-
торые, согласно Гесиоду, единственно и населяют
символические острова, отображающие сияние и
неосязаемое существование олимпийцев.

Мы завершим нашу серию эссе для «Диорамы»
на тему войны как духовной ценности обсуждением
другой традиции индоевропейского героического
цикла — традицию «Бхагавад–Гиты», весьма извест-
ного текста древней индийской мудрости, составлен-
ного в первую очередь для воинской касты.

На внешнем плане такое обсуждение индийского
Востока (имеется в виду великий героический Восток,
а не Восток теософов, гуманитариев–пантеистов или
старых джентльменов, восхищающимися различными
Ганди или Рабиндранатами Тагорами) также поможет
скорректировать мнение о Востоке и улучшить сверх-
традиционное понимание, что является одной из пер-
вейших необходимостей для граждан Новой Италии.
Ибо мы слишком долго допускали искусственное про-
тивопоставление Востока и Запада: искусственное, по-
тому что, как уже указывал Муссолини, она противопо-
ставляет Востоку современный и материалистический
Запад, который в действительности имеет мало общего
с более древней, более истинной и более великой За-
падной цивилизацией.
Современный Запад так же про-
тивостоит древнему Западу, как и Востоку. Как только
мы обратимся к прошлому, мы увидим этническое и
культурное наследие, которое является в большой сте-
пени общим, и которое можно описать как индоевро-
пейское.
Первоначальный образ жизни, духовность и
общественные институты первых колонизаторов Ин-
дии и Ирана имеют много точек соприкосновения не
только с таковыми у эллинов или скандинавов, но и с
таковыми у первоначальных римлян.

Традиции, к которым мы обращались ранее,
представляют такие примеры: прежде всего, это об-
щая духовная концепция ведения войны, героичес-
кого действия и смерти — в противоположность
взглядам тех, кто из–за предрассудков и банальнос-
тей, слыша об индийской цивилизации, думают толь-
ко о нирване, факирах, бегстве от реальности, отри-
цании «западных» ценностей личности и так далее.

Текст, к которому мы обращаемся и на котором мы
будем основывать наше обсуждение, представлен в фор-
ме беседы между воином Арджуной и богом Кришной,
действующим как духовный наставник первого. Эта бе-
седа возникает из–за битвы, в которой Арджуна, жертва
гуманистических сомнений, не хочет участвовать.

Жалость, не дающая воину сражаться, когда он
узнаёт среди вражеских рядов некоторых своих ста-
рых друзей и ближайших родственников, описыва-
ется Кришной, т. е. духовным принципом, как «сла-
бость, свойственная недостойным, ведущая не к не-
бесам, а к бесчестию» (II, 2).

Вместе с этим подчеркивается и мотив
«внутренней войны», которую нужно вести в то же
самое время: «Познав то, что выше разума, покорив
низшее «я» высшим «Я», порази […] труднопобедимо-
го врага в образе вожделения» (III, 43).

Внутренний враг, являющийся страстью, животной
жаждой жизни, таким образом, является двойником
внешнего врага. Правильная ориентация определяется
следующим образом: «Посвящая все свои действия Мне,
сосредоточив сознание на истинном я, освободившись
от желаний, эгоизма и беспокойств, сражайся» (III, 30).

Это требование ясного, сверхсознательного ге-
роизма, поднимающегося над страстями, является
важным, как и эта цитата, представляющая характер
чистоты и абсолютности, которую должно иметь дей-
ствие, чтобы его можно было рассматривать как «свя-
щенную войну»: «Сражайся, относясь одинаково к
счастью и горю, к потере и приобретению, к победе
и поражению. Так ты избегнешь греха» (II, 38).


Следовательно, мы обнаруживаем, что един-
ственная ошибка или грех — это состояние несовер-
шенной воли, действия, которое внутренне далеко от
той высоты, по отношению к которой вопрос соб-
ственной жизни является таким же мелким, как и воп-
рос жизни других людей, и никакая человеческая
мерка более не имеет ценности.

Именно в этом отношении рассматриваемый текст
содержит соображения абсолютного метафизического
порядка, предназначенные показать, что сила, действу-
ющая в воине на таком уровне, — это не столько челове-
ческая сила, сколько божественная. Учение, которое
Кришна дает Арджуне,чтобы развеять его сомнения,
нацелено
в первую очередь на то, чтобы заставить его осознать
различие между тем, что не подвержено порче как абсо-
лютная духовность, и тем, что существует только иллю-
зорно, как человеческие и натуралистические элементы:

«У несуществующего (тела, материи) нет бытия, у сущее-
ствующего (духа) нет небытия. Знай, неразрушимо то,
что всё пронизывает (дух). Кто считает, что он убивает, и
кто полагает, что его можно убить, — оба пребывают в
заблуждении. Он не может убивать и быть убитым. Она
(душа) не возникала, не возникает и не возникнет. Она
нерожденная, вечная, постоянная и древнейшая. Она не
погибает, когда убивают тело. Но все эти тела преходя-
щи. Поэтому сражайся» (II, 16, 17,19, 20, 18).

Но это ещё не всё. Осознание метафизической
нереальности того, что можно потерять или что мож-
но заставить потерять другого, — например, эфемер-
ную жизнь или смертное тело — осознание, соответ-
ствующее определению человеческого существования
как «всего лишь забавы» в одной из традиций, кото-
рую мы уже рассматривали — связана с мыслью, что
дух в его абсолютности и трансцендентности может
казаться только разрушительной силой по отношению
ко всему, что ограничено и неспособно превзойти соб-
ственную конечность.
Таким образом, возникает про-
блема того, как воин может пробудить дух, особенно в
добродетели своего бытия инструментом разрушения
и смерти, и идентифицировать себя с ним.

Таким образом, Кришна, открывшись Арджуне,
может сказать:
«Кроме тебя, все эти воины с обеих сторон погибнут.
Поэтому встань и обрети славу. Победив своих врагов,
наслаждайся процветающим царством. Они уже убиты
Мной одним. Ты, Арджуна, будь лишь Моим орудием. […]
Не колебайся. Сражайся, и ты победишь соперников в
битве» (XI, 32, 33, 34).

Мы снова видим идентификацию войны с «пу-
тём Бога», о которой мы говорили в предыдущей ста-
тье. Воин более не действует как личность. Когда он
достигает этого уровня, великая нечеловеческая сила
преобразует его действие, делая его абсолютным и
«чистым» в своём высшем выражении.
Здесь есть
очень памятный образ, принадлежащий к той же тра-
диции: «Жизнь — как лук, разум — как стрела; цель —
высший дух; соедини разум с духом, как выпущенная
стрела поражает свою цель».
Это одна из наивысших форм метафизического
оправдания войны, один из наиболее полных обра-
зов войны как «священной войны».

Завершая эту экскурсию в формы героической тра-
диции, представленную нам разными временами и на-
родами, мы хотим добавить несколько слов.
Мы совершили это путешествие в мир, который
некоторым может показаться странным и незначи-
мым, из любопытства, а не чтобы продемонстриро-
вать какую–то особую эрудицию. Мы предприняли его
с определённым намерением показать, что сакраль-
ность войны, т. е. то, что обеспечивает духовное оп-
равдание войны и её необходимость, составляет тра-
дицию в высшем смысле слова: это то, что проявля-
лось всегда и везде, в восходящем цикле всякой вели-
кой цивилизации;
в то время как военный невроз, гуманистическое
и пацифистское осуждение войны, а
также концепция войны как «печальной необходимо-
сти» или чисто политического или природного явле-
ния — ни одна из них не соответствует никакой тра-
диции: всё это — всего лишь современное создание,
рождённое вчера как побочный эффект разложения
демократической и материалистической цивилиза-
ции, против которой сегодня поднимаются новые ре-
волюционные силы.
В этом смысле всё, что мы собра-
ли из большого разнообразия источников, постоян-
но отделяя существенное от случайного, дух от буквы,
можно использовать как внутреннее укрепление, как
подтверждение, как несомненный факт.
Здесь не толь-
ко оказывается оправданным на высшей основе фун-
даментальный мужской инстинкт, но также и представ-
ляется возможность определения форм героического
опыта, соответствующих нашему высшему призванию.

Здесь мы должны сослаться на первую статью из
этого ряда, в которой мы показали, что герои могут
быть различного, даже животного и субличностного
типа, что имеет значение не только общая способ-
ность кинуться в сражение и пожертвовать собой, но
и определенный дух, в соответствии с которым пере-
живается такое событие. Но теперь у нас есть все эле-
менты, необходимые для выделения из всех разно-
образных способов понимания героического опыта
такого, который можно считать высшим, который
может сделать идентификацию войны с «путём Бога»
по–настоящему истинной, и заставить признать в
герое форму проявления божественного."unnamed

Вышла книга виконта Леона де Понсена "Иудаизм и Ватикан" (в моем переводе)

Оригинал взят у hercynien_18 в Вышла книга виконта Леона де Понсена "Иудаизм и Ватикан" (в моем переводе)
Iudaizm-i-Vatikan-obl

Давненько мы не занимались жидоедством. В последние годы наш полемический запал был направлен против патриотов-охранителей. Если вред, причиненный нам еврейскими банкирами, весьма умозрителен, то вред от путина и его банды вполне реален. Русская общественная жизнь задушена. Все мы ходим под 282-й статьей и не можем слова вымолвить. Скинхеды все посажены, и дать отпор лезгинщикам некому. В стране стабильность кладбища, где невероятно активны только паразиты. Тем не менее мы не забываем о широте нашей русской души, в которой найдется место для брезгливости и презрения ко всем, кто мозолит нам глаза и недостоин коптить наше небо. Переведенной книгой французского традиционалиста виконта де Понсена мы напоминаем миру о нашей черносотенной сути, которая никуда не делась. Эта книга - наш своеобразный вклад в тот охранительный, антизападный угар, который виснет смогом над страной последние несколько лет. Куда вам, охранители, до нас, с вашим кастрированным, избирательным антисемитизмом и кухонно-лапотным жидоедством? Вы даже оспорить цифру в 6 миллионов не решаетесь. А де Понсен приводит точное число сгинувших жидов. И оно вас неприятно удивит своей малостью. В центре сюжета его книги - II Ватиканский Собор 1964-65 гг., который фактически снял с жидов догматическое обвинение в богоубийстве. Чем товарищи гундяевы, чаплины и кураевы отличаются в этом смысле от нынешних теплохладных католиков?..
Книгу можно приобрести в "Русской деревне" http://www.hamlet.ru/?view=contacts, или напрямую у меня. Стоимость 200 рублей. Хайль Гитлер!

"Тот, кто борется путь даже один за Бога и свой народ, никогда не будет побежден".

Оригинал взят у slavynka88 в "Тот, кто борется путь даже один за Бога и свой народ, никогда не будет побежден".
30 ноября 1938 года был убит Корнелиу Зеля Кодряну - крайне правый румынский политический деятель, создатель националистической организации «Легион Михаила Архангела», известной также как «Железная гвардия», последователи именовали его «Капитан».

Предлагаются Вашему вниманию очень редкие кадры с участием Корнелиу Зеля Кодряну.



Дремлют в ночи Карпаты,
Волны несет Дунай.
Время пришло расплаты;
Это, соратник, знай!

Наши герои восстали,
Лжи сокрушив редут.
Плоти святой скрижали
Знаки победы жгут.

Ангелы лечат раны,
Павших с собой берут.
Легионеры Кодряну
На шеях удавки рвут.

Истина только сила,
Сильным, соратник, стань!
Архангела Михаила
Копье поднимает длань.

Наша родная Вера
Медью звучит труб.
"Молодость легионера"
Снова слетает с губ.

Сергей Яшин

Иерей Роман. СЛОВО НА ДЕНЬ ПАМЯТИ СВЩМЧ. ИОСИФА ПЕТРОГРАДСКОГО (20.11.2012)

Оригинал взят у iosif_volotsky в Иерей Роман. СЛОВО НА ДЕНЬ ПАМЯТИ СВЩМЧ. ИОСИФА ПЕТРОГРАДСКОГО (20.11.2012)
103.46 КБ

СЛОВО НА ДЕНЬ ПАМЯТИ СВЩМЧ. ИОСИФА ПЕТРОГРАДСКОГО (20.11.2012)



Днесь Святая Церковь свершает память новосвященномученика Иосифа (Петровых), митрополита Петроградского… Се – один из столпов Катакомбной Церкви ИПХ. Но его подвиг тем выше, и тем значительнее для нас, что оным «столпом» он стал не единомоментно… Митрополиту Иосифу, как и многим современным ему архиереям Русской Церкви, столкнувшимся с таким явлением, как Сергиянство, понадобилось некое время, и некие усилия, дабы осознать сущность сего явления, поистине дотоле небывалого в Истории Церковной. Ибо к Сергиянству не вполне приложимо определение «ересь», се есть нечто поистине уникальное, так что никакой «опыт» противодействия прошлым «ересям» в данном случае не «работает». На «внешнем» уровне Сергий Страгородский и руководимая им квази-церковная организация никаких «догматов» не нарушали, но «изнутри» Сергиянство прегорше всякой, анафематствованной, ереси: в нём видимо целы все догматы, и снаружи – это церковь, но внутренне это – легализованная организация мистически пустая… Сергиянство потому для многих и ускользало и ускользает от обвинения его в еретичности, что ищут какой-нибудь ереси, так сказать научно-богословски освидетельствованной, а тут – «самая душа всех ересей: отторжение от истинной Церкви и отчуждение от подлинной веры в её таинственную природу, здесь грех против мистического тела Церкви, здесь замена его тенью и голой схемой, костным остовом дисциплины. Здесь ересь как таковая, Ересь с большой буквы, ибо всякая ересь искажает учение Церкви, здесь же перед нами искажение самой Церкви со всем её учением» (по высокоточному слову о.Феодора Андреева, одного из главных идеологов «иосифлян»). Сергий и сергиянцы подменили не какой-нибудь отдельный догмат еретической ложью (как то случалось с историческими «ересями»): он подменил саму Церковь. Оказавшись лицем к лицу с такой прелукавой подменой, нелегко было архиереям Русской Церкви, воспитанным на «синодальных схемах», на «бюрократической модели» Церковного устроения опознать ту ложь, то преизощрённое лукавство, ту «душу всех ересей», что несло в себе Сергиянство… Митрополит Иосиф – смог, посему заслуженно стал одним из «столпов» новейших Русских Катакомб. Сергиянство доныне никуда не делось, посему выбор, предлежащий митр. Иосифу и его сподвижникам поднесь актуален для всех Верных: им также надлежит не обмануться, и не признать за Церковь «сонмище сатанино», им также надлежит не убояться возможных «прещений» со стороны сергиянского скверноначалия, выдающего себя за иерархию Церковную. Молитвы святителя Иосифа да будут им в помощь: «Непорочности Церкви истинным блюстителем себе являя, прещения лжеименитаго блюстителя презрел еси, и сонмище сатанино за церковь не признал еси, восторжествовав над ним силою Возлюбившаго нас, святителю отце Иосифе, и ныне взываеши к нам, тайною беззакония устрашенным: смерть мучеников за Церковь есть победа, а не поражение» (Кондак, гл. 5). Аминь.


протоиерей Роман Бычков

Собор в подарок от Фюрера

Originally posted by aquilaaquilonis at Собор в подарок от Фюрера




Русский православный собор Воскресения Христова в Берлине
Построен в 1936-1938 гг.



В начале 1938 г. Берлинскую епархию Русской Православной Церкви Заграницей возглавил епископ Серафим (Лядэ), получивший от германского правительства титул «фюрера всех православных в Третьем Рейхе и на всех контролируемых им территориях». Все русские приходы на территории Германии были объединены под властью Берлинской епархии РПЦЗ, которой был предоставлен государственный статус «корпорации публичного права» (таким статусом в Третьем Рейхе обладали ещё только лютеране и католики).

12-13 мая 1938 г. первоиерарх РПЦЗ митрополит Анастасий (Грибановский) при участии епископа Серафима освятил в Берлине новый русский кафедральный собор Воскресения Христова. Собор, заложенный 31 августа 1936 г., был построен на Гогенцоллерндамм 166 в берлинском районе Вильмерсдорф, Он был спроектирован министерским советником Карлом Шелльбергом по образцу Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры. Строительство собора было профинансировано казной Рейха, выделившей также средства на ремонт 19 православных храмов в Германии. В годы Второй Мировой войны собор почти не пострадал. Он был вновь освящён после обширной реконструкции в 1952 г.


Read more... )